— Ага, вы имеете в виду тот случай, когда они набросились на один из наших инспекторских конвоев и вырезали там всех до последнего человека? — осведомился сотрудник информационного агентства. — По-моему, при подобных обстоятельствах завязать хорошее взаимопонимание было несколько трудновато.

— Трудновато — да, но не невозможно, Уолли, — мягко и снисходительно заметил Кранкхэндл. — Умелый посредник вполне мог бы быстро принести официальные извинения и намекнуть на возможность материального возмещения ущерба.

— Вы имеете в виду базуранскго посредника?

— Разумеется, нет! Упаси меня господи, когда-либо строить какие-либо — даже теоретические — размышления относительно их дипломатии. Это их суверенное дело и право.

— Хорошо, но нам-то за что было извиняться? Ведь это они на нас напали!

— Конечно, — тонко улыбаясь, проговорил Кранкхэндл. — Но тем самым мы бы извинились за то, что команда и оборудование нашего конвоя были не совсем вкусными.

— Ретиф, — прошептал Маньян. — Мы имеем редкий случай и честь слышать речь настоящего дипломата. На наших глазах свершается чудо дипломатии! Конечно, у него чересчур развита манерность, но какой он мыслитель! Там где вы, и даже я, руководствовались бы исключительно обидой и резкостью, он плетет тончайшую нить дипломатической сети. Искренно и с легкой улыбкой. Но не прямо, а витиевато.

— Никогда не понимал, чем витиеватость отличается от лицемерия, господин Маньян, — сказал Ретиф.

— Ага! Вот здесь-то как раз и проходит тончайшая черта различия, Ретиф, которая далеко не всякому видима. Пока наши враги набираются ярости и пытаются поймать нас на провокации, мы бьем по ним массированной иностранной помощью, культурным обменом слева и справа, сверху и снизу, в грудь и в спину и — пожалуйста! Прежде чем наши критики смогут завопить: «Ах вы дураки!», мы уже сидим в их столице и преспокойненько и самым мирным способом осуществляем с ними самые тесные взаимоотношения, в частности, торговые.